1.

Он выпил муху и гранат. Заел молоком. И отправился спать.

Снится ему, что ему снится, …, что ему снится, что он проснулся ото сна, в коем он проснулся и вспомнил, что ему приснилось, что он вспомнил, как ему снилось, что ему снится, …, что ему снится сказочный прекрасный мир.

В мире царят чудеса и волшебная, изощренная логика. Ему снится, что он полон этим миром, как котелок соленой кашей. «Быть может, вот это и есть подлинное бытие? – думает он. – Раз так, то кто я: мудрец или бабочка?»

Ответ скромный, следовательно, мудрый: «Я не мудрец, следовательно, бабочка».

Проснувшись два раза, он продолжает раздумывать:

«Какое бы бытие ни являлось моей явью, следующее верно: я существую, следовательно, мыслю». Он вспоминает еще одну теорему: «Следовательно, я Декарт, ведь доказано, что все мыслящее является Декартом».

«Но раз так, то как я могу быть бабочкой? - изумляется он. – Ведь это значило бы, что Декарт не был мудрецом. Может быть, это чистой воды лингвистическая проблема?»

Подсознание решает эту шараду в следующем сновидении.

2.

Снится как наяву живописный лес. Природа в своей извечной и восхитительной гармонии. Набухли сочной листвой деревья, жаркое жирное солнце – все празднично, светло, торжественно. Красные, желтые, зеленые, красные, оранжевые кляксы смешались в лихом танце.

И на суку дерева, ниже центра картины – висит в петле черный человек. С него свисают белые-белые сосульки, словно застывшая, полувытекшая душа.

3.

На сцену выходит мужчина с доверчивым лицом и большими зелеными глазами, - открытое, выразительное лицо.

В зале рядами сидят люди в масках зверей – зайцев, тигров, кошек, волков, птиц, бегемотов, чудовищ. Их учили аплодировать и свистеть, и они славно играют роль зрителей.

4.

Ликуя, он пробуждается шесть раз. Разгадка в шляпе! Неважно, кто: бабочка или Декарт. Все на свете — не более чем маскарад зрителей, а на сцену выходят только самые честные. Стоит англичанину признаться, что он – маска, и он превращается в самого честного критянина.

Ньютон знал: сила действия равна силе противодействия. Чем больше ты лжешь, тем больше порождаешь правду.

В умиротворении он засыпает шесть раз. Матрешка засыпаний и пробуждений окружает его подобно куполу материнского чрева.

5.

Каково быть лучом света, заблудившимся в зеркальной комнате?

Мириады ласковых, стремительных прикосновений, нанизанных на тончайший шлейф – это бусины столкновений множатся в собственных объятьях.

Жевать стекло? Зеркало хрустит на зубах. Цварк! Зубы целуются со своими отражениями.

6.

Каждый раз, когда этот человек моргает, – проходит сто лет. Поэтому он старается пореже моргать. Просто закрыть глаза он не может – за каждое мгновение, пока они закрыты, – проходит много времени.

Он не живет – он моргает. Он листает вечность.

7.

Тело заходилось дрожью, словно балалаечная струна. И выпученные глаза, как черно-белые клавиши рояля, и сыпались слова, сыпались, сыпались, сыпались, как неловко-бравурные признания нелепой большеротой трубы.

Эта музыка вонзалась в уши сиреневыми когтями. Цап! А ведь ее кто-то слушал, и находил некую надчеловеческую гармонию, сквозившую в белозубых криках, в наждачных пошаркиваниях хрипа, - гармонию, проглядывавшую по-детски из пустоты отчаяния-надежды.

И когда все кончалось, жизнь переставала дрожать и выпрямлялась в бессмысленной позе молчания, так, что больше ничто не рождало звуков. Мир прошелестел рукоплесканиями прощальные банальные фразы.

Завершающий аккорд!

8.

После такого кошмара он просыпается четыреста семь раз и попадает в год тысяча пятьсот двадцатый.

А в том году

9.

Из тучи в блеске молний вылезает гигантская рука с кисточкой; обмакивает кисточку в круглое пятно солнца. И золотыми, сверкающими чернилами начинает выводить прекрасную и величественную картину поверх безмятежной голубизны неба. Остолбеневшие, объятые ужасом люди видят, как постепенно вырисовываются контуры расписных, овальных ворот, статуи ангелов с трубами и за воротами – фонтан в семь струй. Порхают птицы. Трава усеяна золотистыми цветами.

Подпись: «Сад Господний. Леонардо да Винчи».

Мораль: Душе творческого человека невмоготу молчать. Всегда жаждет передавать образы - даже оттуда.

10.

Он выходит из зала Понтия Пилата и, спокойно улыбаясь в бороду, говорит: «Эти люди еще не подозревают, что я принес им чуму!»

11.

Он – племянник жены подполковника старшего состава, сын которого – двоюродный брат внука добропорядочного коллекционера скальпов, который был мужем талантливой оперной певицы, внебрачной дочери сына одного заезжего торговца пряностями, также отца двух близняшек, из которых одна стала женой отчима некоей барышни, внучатая племянница ее свекрови была матерью его же отца.

– Кто я? – спрашивает он. – «Племянник»? «Брат»? «Сын»?

Он доверчиво глядел в мир как в зеркало, пусть и маленько кривое, а оказалось – это хитрый лабиринт без начала и конца. Он пытается пройти лабиринт вспять и отыскать свое настоящее лицо за наслоением имен-судеб.

Племянник? Сводный брат?

Ему предстоит медленное возвращение домой.

12.

Домой?

«Пора заканчивать эту эротическую рекурсию», - заявляет он. И сразу же просыпается ото сна, один раз, два раза, три раза, он просыпается тысячу и один раз, насытившийся Кришна, который спит и сочиняет миры, играясь в существования.

Вокруг весело пляшут солнечные зайчики.

Только в истинном бытии просыпаются, чтобы проснуться.